Герои фильма Феррери «Прощай, мужчина» не верят в возможность выхода. Великие завоевания человеческой мысли и культуры, с их точки зрения, миф, призванный поддержать гибнущую цивилизацию. В фильме «Последняя женщина» герой кастрирует самого себя. В фильме «Прощай, мужчина» «кастрирована» культура, вся духовная жизнь героев. Если Жерар и Валерия в «Последней женщине» еще тосковали по ней, готовые дорого заплатить за то, чтобы понять друг друга, то представления Лафайетта и Анжелики о мире, людях, живой природе до предела сокращены, редуцированы. Сначала они теряют веру в необходимость общения друг с другом, в возможность взаимопонимания. Потом теряют и слово, возможность говорить друг с другом.
Posts Tagged ‘жизнь’
Здесь снова проявляется важнейшая особенность «авторского кинематографа Эйзенштейна».
Речь идет о том, чтобы мир чувственных прообразов и впечатлений, носимых художником в себе, нашел выход и новую жизнь на новом уровне – в связях с общезначимой идеей, в структуре общезначимого выразительного «языка».
И если современная концепция авторского кино (в ее сложившемся специфичном понимании) сосредоточивается на проблеме сохранения энергии – эстетической энергии художника, то кинематограф Эйзенштейна и его теория исходят из проблемы превращения энергии: превращения энергии художника в энергию зрителя (без чего, собственно, эстетическая энергия и не может быть по – настоящему – социально – сохранена).
И еще раз звук «разбивает» покорность и долготерпение жизни деревни, когда грузовик увозит этих юношей из Силиго: они повторяют как заклинание слипа: «Священные дубы Сардннин, прощайте…». Потом к нему приходит слово.
В отличие от героя Феррери, Лафайстта, Гавино не бежит в свое безмолвие, не прячется в спасительное молчание от людей и миране прячется от ответственности за этот неустроенный и несправедливый мир. Он идет ему навстречу, завоевывая свой собственный опыт. Однако путь этот сложен. Авторы показывают, как рушится надежда Гавино уехать с товарищами па работу в Германию, начать независимую от отца жизнь. Уступая его требованиям, Гавино идет на военную службу, сталкивается с разными людьми и обстоятельствами. Он еще далек от понимания необходимости идейной общности людей, однако и здесь ему достаточно первых дружеских контактов, в частности, с Чезаре, который берется учить его языку, чтобы и эта стена, стена некоммуникабельности, начала рушиться. Каждое новое итальянское слово, которое пытается понять и запомнить Гавино, обретает особый смысл, наполняясь конкретным жизненным содержанием, жизненным опытом, пережитым им самим. Образы ЖИВОЙ природы, звуки и шорохи, которые он слушал в одиночестве Баддеврустаны, теперь, по – новому материализуясь в слове, оживают, наполняя его, требуя выхода. Слово позволяет Гавино установить контакты с людьми, открывает ему путь к познанию. Драматургия фильма отражает и внутренние, подспудные процессы формирования героя.
Сам Гавино Ледда писал, что на раннем этапе его формирования «социальный порядок, определяющий жизнь пастуха, совпадал с внутренним, интимным, биологическим: преступить, нарушить законы отца означало отрицание естественного и неизменного порядка вещей…».
Действительно, сначала мальчик брошен одиночеству и молчанию Баддеврустаны —глухого и далекого места, где расположилась овчарня отца. Однако, показывают Тавиани, дело не только в отсутствии звуков, но в отсутствии контактов с людьми. Мало – помалу Гавино учится различать шумы дубов па ветру и шелест травы, звуки журчащей в оврагах воды и едва ощутимые движения ползущей змеи, начинает угадывать стук копыт ослика пастуха Себастьяно, который вынужден приезжать в родной дом тайно, ночью, боясь мести…
Но в лучших своих работах они постоянно стремятся представлять наиболее сложный в социальной и политической истории своей страны момент и решающий момент в формировании человека, поставленного в «пограничную» ситуацию, когда необходим выбор, идейный и нравственный. И всегда у Тавиани это конфликт, непримиримое столкновение личности и мира, человека и истории, авангарда и массы, индивида и коллектива.
«Прости, старина, за откровенность, по ты устарел и отстал от жизни, сказал, покровительственно похлопав меня по плечу, один из приятелей, видный французский интеллектуал. Все эти хваленые мексиканцы занимаются не живописью, а плохой литературщиной. Видно, твои мозги сильно пропылились в атмосфере того, что у вас по – прежнему продолжают упрямо называть социалистическим реализмом… Советую, пойди проветрись…»
